«Гласность» и свобода - Сергей Иванович Григорьянц

больше органической близости к «совку». Андрей пил, возвращался в «Гласность» и в конце концов уехал с Ирой в Израиль. Потом я уволил Алешу Мясникова, который героически целые дни с утра до вечера вел прием людей, приходивших в «Гласность». Это действительно была чудовищная по физической, по психологической нагрузке работа (ведь приходили регулярно и сумасшедшие и провокаторы). Я несколько раз вел такой прием целый день и знал, что это такое. Ни Митя Волчек, ни Нина Петровна Лисовская и дня не выдерживали. А Леша не просто вел прием, не только по ночам писал очерки об этих несчастных людях, но так им сочувствовал, что зачастую помогал им писать заявления, жалобы в официальные инстанции. Его искренняя жалость и любовь к людям были так очевидны, что и те пытались как-то его отблагодарить, все чаще приносили ему какие-то деревенские продукты в подарок (и это уже в очень голодное время). Но в «Гласности» получать даже маленькие подарки от посетителей (а предлагались и совсем не маленькие) было нельзя. Ведь любой подарок мог быть использован для обвинения редакции в корыстных интересах. И после нескольких предупреждений я уволил Алексея, понимая, что его некому заменить. Для Мясникова написанных материалов и самой перестроечной среды хватило еще на пару лет издания собственного журнала «Права человека». Из подобных же, но более серьезных опасений за безопасность журнала на заседании редколлегии, где присутствовали все главные сотрудники, был уволен Алексей Мананников. Потом он говорил, что это недоразумение, что он себя оговорил, но тогда неуклонно защищал свое право на поступки, бесспорно, очень опасные для журнала.

В конце января девяностого года, вернувшись из очередной поездки в Париж (а в последний год я получал бесчисленные приглашения на зарубежные конференции, что не было благом для журнала), узнал, что Митя Волчек и Андрей Бабицкий выпустили очередной номер своего журнала «Через» со статьей Андрея, прямо противоположной по своей направленности тем, что писались им для журнала «Гласность». Поскольку «Гласность» была общественно-политическим журналом с определенной точкой зрения на происходящее, такая широта взглядов Бабицкого, способность занимать одновременно прямо противоположные позиции, мне показалась чрезмерной, и я его уволил. Но вместе с ним ушли Митя Волчек и еще один наш молодой сотрудник. На самом деле они чувствовали себя переросшими «Гласность», гораздо более уверенными журналистами, чем когда пришли в журнал, а главное, все они, работая в «Гласности», стали корреспондентами Радио Свобода, которое по нескольку раз в день обращалось к нам за информацией и ее давал тот из сотрудников, кто непосредственно этим событием был занят. Ну, а гонорары у «Свободы» были, конечно, в десятки раз выше нищенских заработков в «Гласности».

Оставались Нина Петровна Лисовская, Виктор Резунков, Володя Ойвин, Виктор Лукьянов, еще несколько сотрудников, наконец, Тома и я, но редакцию надо было формировать заново. А для этого в новое время и с новым пониманием происходящего нужны были не просто диссидентская и демократическая, но совершенно новая концепция журнала, новый круг авторов, а их у журнала не было ни в России, ни за рубежом. Все в свой срок рождается и в свой – умирает. Оставались «Ежедневная гласность», профсоюз независимых журналистов, конфедерация независимых профсоюзов, где я был сопредседателем, и масса другой ежедневной работы.

За рубежом. «Экзамен» Собчака

С середины восемьдесят девятого года, с тех пор как советские власти вынуждены были выпустить меня за границу для получения премии «Золотое перо свободы», я два-три года по несколько месяцев проводил за границей – получал множество приглашений на встречи и конференции в разных странах, и попытки помешать мне в них участвовать, конечно, оборачивались для властей политическими неудобствами, но и мне создавали массу хлопот. Оформлять визы в СССР по-прежнему было очень трудно – в основном, конечно, из-за прямого нежелания властей, но частью из-за того, что советское законодательство не было к этому готово. В обычные советские заграничные паспорта ставились разрешения на выезд из СССР (без которого нельзя было получить визу в посольстве) только для выезда по частному приглашению (скажем, родственников) или для коллективной туристической поездки. На конференции или по правительственным приглашениям ездили особо доверенные советские граждане, которым выдавали дипломатические паспорта и только в них ставились разрешения на выезд. У меня был с трудом полученный обычный заграничный паспорт, но приглашения совершенно ему не соответствовали. К тому же каждое разрешение на выезд из СССР мне давали с разнообразными приключениями. Как правило, прямо не отказывали, но оттягивали до последнего дня или часа в надежде, что я не успею получить иностранную визу. Однажды, кажется, в испанском посольстве мне проставили визу ночью; однажды пришлось получать ее по дороге в аэропорт. О приключениях в Шереметьево я еще напишу, а пока скажу, что большинство виз я получал в Париже. Это тоже было не по правилам: по общему положению виза оформляется в посольствах, находящихся в тех странах, гражданином которой является выезжающий. Считается, что посольство лучше понимает, кому оно дает визу. Но мои приглашения не были частными, а были иногда даже правительственными, положение в СССР все хорошо понимали, и только для меня все парижские посольства делали исключения, которых (при мне же) не делали для советских дипломатов – сотрудников ООН. Визы по приглашениям в Испанию, Италию, Великобританию, США, ФРГ и другие страны чаще всего я получал в Париже.

В перерывах между поездками дни мои там были загружены до отказа. Надо было много писать, были интервью на парижской студии Радио Свобода, русской службе радио «Франс Интернасиональ» и главное – в Париже была французская редакция журнала «Гласность» из двух человек (на это издание дал деньги министр по правам человека, сейчас – глава французского МИД’а, учредитель организации и всемирного движения «Врачи без границ» Бернар Кушнер) и, конечно, «Русская мысль», где я чувствовал себя как в родном доме. И суть была не просто в том, что в качестве толстой вкладки в ней перепечатывались все номера «Гласности» (парижским редактором была Наташа Горбаневская), а до моего приезда – в восемьдесят седьмом, восемьдесят восьмом годах осуществлялось и малоформатное издание для пересылки в СССР в почтовых конвертах и издания на многих языках стран Варшавского блока. Дело было не только в необычайно дружественной атмосфере редакции: жил я у Оли и Валеры Прохоровых – сотрудников «Русской мысли», любимых Томой еще с семидесятых годов в Москве. Потом Валера стал крестным отцом моей дочери Анны. Я делал международные звонки, как правило, тоже из редакции, что было для «Русской